М. А. Балакирев
М. А. Балакирев (1837-1910)

Среди членов «Могучей кучки» — содружества композиторов во главе с Милием Алексеевичем Балакиревым (1837-1910), которые были преданы делу русской национальной музыки — царствовало какое-то насторожённое мнение насчёт Тургенева. Хотя они безусловно признавали его литературные заслуги, их не могло не возмущать то обстоятельство, что вместо родной страны, которую он с такой любовью к её природе и к простому народу описал в «Записках охотника» (1847-51), Тургенев, по-видимому, предпочитал жить за границей. Эта настороженность обострилась даже в враждебность после появления романа «Дым» (1867), в котором коренной западник Потугин, речи которого читатели воспринимали прямо как высказывания самого автора, не только поставил под вопрос «культ» Глинке, проявившийся, между прочим, и в статьях Цезаря Кюи, но и с едкой иронией отозвался о русских «самородках»-неучах:

«Тут такой господин бегает, гениальным музыкантом себя воображает. «Я, говорит, конечно, ничего, я нуль, потому что я не учился, но у меня не в пример больше мелодий и больше идей, чем у Мейербера». Во-первых, я скажу: зачем же ты не учился? а во-вторых, не то что у Мейербера, а у последнего немецкого флейтщика, скромно высвистывающего свою партию в последнем немецком оркестре, в двадцать раз больше идей, чем у всех наших самородков; только флейтщик хранит про себя эти идеи и не суется с ними вперёд в отечестве Моцартов и Гайднов; а наш брат-самородок «трень-брень» вальсик или романсик, и смотришь — уже руки в панталоны и рот презрительно скривлён: я, мол, гений. И в живописи то же самое, и везде. Уж эти мне самородки!»

Вместе с умалением значения Глинки, потугинские выпады против русских «самородков» должны были показаться личным оскорблением композиторам «кучки». Ведь, в печати враждебные им критики нередко обвиняли их в дилетантизме и невежестве.

Несправедливость подобных обвинений не могла не задеть за живое Балакирева. Во-первых, он сам был нечто вроде «самородка» — в хорошем смысле слова. Уроженец провинциального Нижнего-Новгорода, он в раннем возрасте проявил большие способности к музыке, и со временем стал замечательным пианистом и — благодаря своей удивительной музыкальной памяти — одним из лучших русских дирижёров той эпохи. Он рано начал и сочинять музыку, но здесь дело обстояло сложнее, потому что в те годы в России не было никаких консерваторий или училищ, дающих возможность учиться необходимым для овладения композиторской техникой предметам — т.е. теории музыки, гармонии и инструментовке. Именно из-за этого Глинка в 1830 г. отправился в Италию, и потом в Берлин, где он учился у знаменитого теоретика Зигфрида Дена в Берлине. У Балакирева же, который происходил от небогатой семьи, не было таких возможностей, и он должен был освоить приёмы композиции непосредственной практикой как дирижёр, которому чуть ли не ежедневно приходилось репетировать всяческие произведения. Но это не значит, что он, наподобие русских «самородков», высмеянных тургеневским Потучиным, отвергал систематическое обучение, полагаясь только на чутьё. Напротив: он для своих учеников по композиции — то есть, для Мусоргского и, спустя несколько лет, Римского-Корсакова — составлял очень требовательные учебные программы. Они, например, должны были подробно изучить все сонаты и симфонии Бетховена. Несомненно, что Балакирев относился с большой ответственностью к своей роли педагога и наставника. Это подтверждается воспоминаниями Римского-Корсакова:

«Познакомившись с Балакиревым, я впервые услыхал от него, что следует читать, заботиться о самообразовании, знакомиться с историей, изящной литературой и критикой» [1]

Начиная с зимы 1861-62 г. оба этих молодых композитора — к которым часто присоединялись и Кюи и Стасов (последний, разумеется, в роли наблюдателя) —  по субботам приносили Балакиреву свои сочинения и подвергали их его критическому суду.

Фотография Балакирева в 1864 г.
Балакирев в черкесской одежде в Тбилиси,
в 1863 г.

Здесь следует подчеркнуть, что колкости Потугина в «Дыме» не были направлены против балакиревского кружка, как такового. Когда он задумал этот роман и работал над ним (в 1862-67 гг.) Тургенев ещё мало что знал о музыке «новой русской школы» — хотя он, может быть, составил себе смутное представление о ней по музыкальным рецензиям в русских газетах и журналах, которые он выписывал, живя в Германии. В России издавна было немало аристократов-меломанов, сочинявших «романсики» на досуге и в силу этого мнивших себя настоящими композиторами, и Тургенев имел скорее их в виду, когда писал «Дым». Во всяком случае питомцы Балакирева в общем не принадлежали к высшему свету и, притом, они пытались создать более масштабные оркестровые произведения, а не только романсы. 

Впервые Тургеневу довелось услышать музыку «кучкистов» на концерте Бесплатной музыкальной школы, который состоялся в Петербурге 6 марта 1867 г. (ст. ст.). В программу концерта входила и увертюра Балакирева к трагедии Шекспира «Король Лир». По свидетельству Стасова, который познакомился с Тургеневым во время антракта этого концерта, писатель раздражённо заметил по поводу этой увертюры:

«А потом ещё этот «Король Лир» господина Балакирева. Балакирев — и Шекспир, что между ними общего? Колосс поэзии и пигмей музыки, даже вовсе не музыкант» [2]

Стасов скорее всего передал эти обидные слова Балакиреву и его товарищам, но даже если он и замолчал о них, высказывания о Глинке в романе «Дым», который вышел из печати в том же месяце, дали «кучкистам» и без того сильный повод к тому, чтобы считать Тургенева идейным противником. В своих воспоминаниях Стасов подчеркнул, как балакиревцы долго не хотели приглашать Тургенева на одно из своих собраний, о чём тот неоднократно просил Стасова, такк как ему всё-таки хотелось лучше ознакомиться с новой русской музыкой:

«Товарищи композиторы долго отказывались что-нибудь исполнять для Тургенева. Все восхищались его романами, повестями, все были искренние поклонники его таланта, но были возмущены его презрением к новой нашей музыкальной школе; они думали, что нечего хлопотать о просвещении человека слишком мало музыкального по натуре, да вдобавок слишком застывшего, за границей, в старых классических предрассудках» [3]

Как они ошибались, считая «мало музыкальным по натуре» одного из самых музыкальных писателей в русской литературе! Следует заметить, что ещё до «Дыма» сам Балакирев был предубеждён против Тургенева, с которым он даже не был знаком, и считал его приверженцем устарелой «классики». Это видно из его письма к Кюи от 20 июля 1864 г. (ст. ст.), в котором он сообщил новости, переданные ему приятелем, недавно съездившем в Германию:

«Здесь я имею сведения об m-me Шуман, Виардо и Антоне Рубинштейне, 1-ая и 2-ая живут в Бадене. Шуманна занята весь день, и целые дни её поглощены заботами о бульоне и белье, 2-ая, потерявши голос и молодость, сделалась классической!! певицей и поёт в Бадене в баденских концертах: «Erlkönig», «Ich grolle nicht» Шумана и другие вещи; против неё постоянно сидит Тургенев («père Tourguéneff») и сладостно улыбается» [4]

Так что даже пристрастие Полины Виардо и самого Тургенева к творчеству Шумана — одного из немногих западноевропейских кумиров «кучки» — не обеспечивало их от бесцеремонной иронии Балакирева.

Фотография Санкт-Петербургской консерватории в 1900 г.
Санкт-Петербургская консерватория в 1900 г.

Наверно, одной из причин этой недоброжелательности со стороны Балакирева являлись те дружеские отношения, которые связывали Полину Виардо и Тургенева с А. Г. Рубинштейном (хотя Тургенев, как и балакиревцы, не был высокого мнения о композиторском таланте Рубинштейна). Дело в том, что Балакирев страстно ненавидел А. Г. Рубинштейна, считая его подавляющий авторитет и влияние на музыкальную жизнь Петербурга препятствием к развитию самобытной русской музыки. Именно в противодействие Петербургской консерватории, основанной в 1862 г. по немецкому образцу благодаря инициативе А. Г. Рубинштейна, Балакирев и хоровой регент Гавриил Ломакин (1812-85) в том же году устроили Бесплатную музыкальную школу, предназначенную прежде всего для тех, кто желали получить музыкальное образование, но располагали ограниченными средствами и временем. В концертные программы школы входили, наряду с произведениями Берлиоза, Листа и Шумана, и новые сочинения «кучкистов». Подытоживая, можно с большой вероятностью предположить, что Балакирев отождествлял Тургенева со столь ненавистной ему «немецкой», «консерваторской» партией.

Но и Тургенев со своей стороны тоже не был вполне справедлив в своих суждениях о Балакиреве, с которым он, по-видимому, впервые встретился на музыкальном вечере в Петербурге в марте 1871 г. О своих впечатлениях он доложил Полине Виардо:

«Я застал там многих приверженцев новой русской музыкальной школы (к несчастью, не Кюи); но великого Балакирева, которого они признают своим вождём; великий Балакирев довольно скверно сыграл несколько отрывков из фантазии для оркестра Римского-Корсакова [«Садко»] (вы помните, вам прислали несколько изящных его романсов); мне показалось, что в этой фантазии на русский сказочный сюжет, довольно своеобразной, и в самом деле много фантазии. Потом великий Балакирев довольно скверно сыграл вариации на темы Листа и Берлиоза; последний, в особенности, представляет для этих господ абсолют и идеал. В общем, мне кажется, что это человек умный. Kein Talent, doch ein Charakter» [5]
Гейне в 1829 г.
Генрих Гейне (1797-1856)

Немецкая фраза, приведённая в конце — «Kein Talent, doch ein Charakter» (т.е. «Никакого таланта, но есть характер» — является цитатой, ставшей крылатым выражением, из романтически-сатирической поэмы Генриха Гейне «Атта-Тролль» (1843) [6]. Непревзойдённый мастер блестящей иронии среди немецких поэтов, Гейне в образе неуклюжего и патриотического германского медведя Атта Тролль высмеивал таких соотечественников, как Арнольд Руге, которые, несмотря на отсутствие у них настоящего поэтического таланта, в своё время достигли большой популярности своими полными либерально-патриотических паролей произведениями. Применяя эту фразу к Балакиреву, Тургенев очевидно подразумевал, что тот отличался скорее в общественно-музыкальной роли руководителя нового движения, а не собственно творческим талантом. У Балакирева в самом деле был очень яркий и сильный характер, отражающийся в его словно магнетическом взгляде. В первые годы большинство членов «кучки» бесропотно подчинялись его авторитету. Кюи, например, впоследствии писал:

«Балакирев во всём был головою выше нас. Как наседка с цыплятами, возился он с нами. Все наши первые произведения прошли его строгую цензуру» [7]

— а Римский-Корсаков так описал внушительный облик своего учителя:

«Молодой, с чудесными подвижными, огненными глазами, с красивой бородой, говорящий решительно, авторитетно прямо; каждую минуту готовый к прекрасной импровизации за фортепиано, помнящий каждый известный ему такт, запоминающий мгновенно играемые ему сочинения, он должен был производить это обаяние, как никто другой» [8]

С нынешней точки зрения заключение Тургенева насчёт отсутствия полноценного творческого таланта у Балакирева кажется справедливым, так как кроме симфонической поэмы «Тамара» (1866-1882) и восточной фантазии для фортепиано «Исламей» (1869) Прослушайте восточную фантазию «Исламей» мало что из произведений Балакирева сегодня исполняется на концертах. Балакирев, пожалуй, сам догадывался об этом, и наверно поэтому он так долго возился над своими сравнительно малочисленными произведениями, предпочитая помогать своим младшим коллегам делом и советом в их композиторской практике. Таким образом он, например, снабжал Чайковского самыми подробными указаниями для его увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта» (1869) и программной симфонии «Манфред» (1885), не говоря уж о его попытках повлиять на ход сочинения того или другого произведения своих питомцев. (Именно из-за этой несколько «деспотической» жилки в его характере Мусоргский решил освободиться от влияния своего бывшего наставника, когда он взялся за «Бориса Годунова»). 

С другой стороны, отрицательное замечание Тургенева об исполнительских способностях Балакирева не может не казаться странным. Ведь, несмотря на то, что Балакирев не был виртуозом такого же масштаба, как, например, Антон или Николай Рубинштейн, он тем не менее был замечательным пианистом. Иначе, он не смог бы сочинить и с успехом сам исполнять такую технически сложную вещь, как восточную фантазию «Исламей» Прослушайте восточную фантазию «Исламей», навеянную воспоминаниями о кабардинском танце, который он видел во время своей поездки на Кавказ в 1863 г. Притом, если бы Тургенев больше был в курсе музыкальной жизни в императорской столице, если бы он знал о тех ужасных обстоятельствах, с которыми Балакиреву приходилось бороться (в том числе несправедливое отстранение от поста дирижёра концертов Русского музыкального общества в 1869 г. — событие, на которое с негодованием откликнулись Чайковский и Стасов — но также и  денежные затруднения, вытекающие из того, что он должен был поддержать младших братьев и сестёр, и что за свою работу в Бесплатной музыкальной школе он никакого жалования не получал), то, может быть, он не стал бы иронизировать над Балакиревым. Ведь, все эти обстоятельства мало-помалу подкапывали его сили и наконец подвергли его в тяжёлый душевный кризис, вследствие которого Балакирев в 1872 г. перестал участвовать в общественно-музыкальной жизни на целые десять лет.

М. А. Балакирев в более поздние годы
Балакирев в более поздние годы.

Под старость националистические и религиозные акценты в мировоззрении Балакирева ещё обострились, что и сказалось в его славянофильском взгляде на русскую историю. Так, он решительно отвергал петровские реформы, поскольку они, по его мнению, сильно повредили России, наложив на неё всякие чуждые духу русского народа учреждения и нравы. Славянофильскую аргументацию Балакирева можно чётко проследить в эпистолярной полемике, которую он в 1904 г. вёл с языковедом и историком русской музыки Сергеем Константиновичем Буличeм (1859-1921). Булич дружил с Балакиревым и притом уважал в нём основоположника «новой русской музыкальной школы» в 1860-е гг., но, будучи историком по образованию да и убеждённым западником, он никак не мог согласиться с розовыми представлениями Балакирева о допетровской России. Так, прочитав статью Булича к столетию со дня рождения Глинки, Балакирев послал ему письмо, в котором он, хотя и выразил ему одобрение по поводу статьи в целом, тем не менее бросил упрёк Буличу за какие-то пренебрежительные слова о византийском наследии в России. Ведь, по утверждению Балакирева, православная, соборная вера, которую Россия приняла от Византии, полностью гармонировала с её тогдашним внутренним строем — прежде всего с земским собором, согласно которому царь якобы мог советоваться со всей землёй. Однако, эта непосредственная свзязь между правителем и народом оборвалась вследствие «полицейского абсолютизма», ввезённого Петром I из Европы. В ответном письме Балакиреву Булич признался, что были и теневые стороны в правлении Петра, но он настаивал на том, что без петровских реформ Россия не смогла бы развиться дальше, и что если бы Петр не пробил окно в Европу, никогда не возникли бы такие замечательные пионеры-художники, как Пушкин и Глинка, так как в Московской Руси, в силу её византийского наследия, люди вообще смотрели косо на «светское» искусство. Как истый славянофил Балакирев возразил, что без тех преобразований, «насильственно» введённых свыше Петром, Россия развилась бы сама собой естественным путём — силой народного духа — и достигла бы небывалых высот. Далее он иронически заметил:

«Судя по Вашим мнениям, с которыми я отважился бороться, Вам приличнее и об музыке русской думать так же, как думают об ней герои Тургенева, но свежесть Ваших музыкальных воззрений, самобытно Вами добытых, потянула меня к Вам и породила горячее желание попытаться дать толчок Вам к самостоятельной переборке Ваших исторических мнений, принятых скорей на веру в чьи-то авторитеты» [9]

Из этих строк явствует, что даже спустя почти сорок лет Балакирев никак не мог простить Тургеневу западнические речи Потугина в его романе «Дым»!


Примечания:

  1. См.: Гордеева Е. М. Композиторы «Могучей кучки». М., 1985. С. 31 [назад]

  2. См.: Фридлянд В. Г., Петров, С. М. И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. M., 1983. Т. 2. С. 100 [назад]

  3. Там же. С. 106 [назад]

  4. См. комментарий в Кюи Ц. А. Избранные статьи. Л., 1955. С. 498 [назад]

  5. Письмо Полине Виардо от 24 февраля 1871 г. (ст. ст.). Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Л., 1961-68. Письма. Т. 9. С. 367. Оригинал по-французски: «J'y ai trouvé plusieurs adeptes de la nouvelle école musicale russe (pas Cui, malheureusement); mais le grand Balakireff qu'ils reconnaissent pour leur chef, le grand Balakireff a assez mal joué quelques fragments d'une fantasie à orchestre de Rimsky-Korsakoff (vous vous rappelez, on vous a envoyé quelques jolies romances de lui); cette fantasie sur un sujet de légende russe [Sadko], assez bizarre, m'a semblé en effet en avoir de la fantaisie. Puis le grand Balakireff a assez mal joué des réminiscences de Liszt et de Berlioz qui, lui surtout, est pour ces messieurs l'Absolu et l'Idéal. Je crois, après tout, que c'est un homme intelligent. Kein Talent, doch ein Charakter». Там же. С. 28 [назад]

  6. Как указывает А. Гозенпуд в своей книге о Тургеневе и музыке: И. С. Тургенев. Исследование. СПб., 1994. С. 90 [назад]

  7. См.: Гордеева Е. М. Композиторы «Могучей кучки». М., 1985. С. 31 [назад]

  8. См.: Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни (1844-1906). Изд. 3-е. М., 1926. С. 47 [назад]

  9. Письмо к С. К. Буличу от 21 июля 1904 г. (ст. ст.). См.: Милий Алексеевич Балакирев. Воспоминания и письма. Л., 1962. С. 263 [назад]