Владимир Стасов

Стасов в портрете Репина 1883 г.
В. В. Стасов (1824-1906). Портрет
1883 г. работы И.Е. Репина

Не кто иной, как Владимир Васильевич Стасов (1824-1906) пустил в оборот весьма меткое прозвище для музыкального кружка, который в начале 1860-х гг. сформировался вокруг Балакирева — «Могучая кучка». Ведь, среди многочисленных занятий Стасова (он был и искусствоведом, и историком, и археологом, помимо своей многолетней службы в Публичной библиотеке в Петербурге), самой, пожалуй, любимой деятельностью для него была музыкальная публицистика. Итак, в своей рецензии на концерт Бесплатной музыкальной школы под управлением Балакирева, который состоялся 12 мая 1867 г. в честь славянских делегатов, прибывших в Петербург на Всероссийскую этнографическую выставку, Стасов восторженно писал:

«Дай Бог, чтобы наши славянские гости навсегда сохранили воспоминание о том, сколько поэзии, чувства, таланта и умения есть у маленькой, но уже могучей кучки русских музыкантов» [1]

За эту кличку скоро хватились враги «новой русской музыкальной школы» (а их в первые годы было тьма-тьмущая), чтобы нападать на якобы дилетантский характер деятельности и стремлений этого кружка. Но пятёрка композиторов, которые составляли ядро «кучки», гордились этим названием, и своими произведениями они добились того, что прозвище их кружка вписалось золотыми буквами в историю русской музыки. Именно Владимиру Стасову, как великодушному энтузиасту, который не щадил ни времени, ни сил, чтобы помочь делу национального искусства, принадлежит немалая роль в утверждении «кучки», как одной из главных музыкальных сил в России. Он поддерживал инициативы этого кружка не только своими «громкогласными» критиками, часто направленными против врагов «кучки» (прежде всего против «консерваторов», т.е. некоторых профессоров петербургской консерватории, которые скептически относились к идее «самобытной» русской музыки), но и активной творческой помощью. Благодаря своей должности в Публичной библиотеке и своему интересу к русской старине, он был в состоянии снабдить своих друзей бесценными материалами — выписками из древних рукописей, гравюрами и т.д. — для исторических опер, над которыми они работали, и даже указать им на плодотворные сюжеты (Бородину, например, он составил сценарий для «Князя Игоря», a Мусоргскому он предложил сюжет «Хованщины»).

Фотография Стасова 1864 г.
В. В. Стасов в 1864 г.

Со Стасовым Тургенев познакомился на концерте Бесплатной музыкальной школы в Петербурге 18 марта 1867 г., и тут между ними состоялась первая из многочисленных оживлённых бесед, которые были у них и в России, и за рубежом, в течение многих лет — вплоть до кончины самого Тургенева. В своих ценных воспоминаниях о Тургеневе, опубликованных в 1888 г., Стасов с добродушным юмором воспроизводил все те разногласия, которые — за немногими исключениями — постоянно и неизбежно возникали между ними по поводу того или другого явления русского искусства. Но к окончательной размолвке эти споры никогда не вели, и сам Тургенев с не меньшим юмором относился к своему вечному антагонизму с «фыркуном» Стасовым (он дал ему это прозвище ввиду склонности Стасова в своих статьях как можно громче заявлять о заслугах русских художников). В 1882 г., например, он в письме к своему приятелю Д. В. Григоровичу мимоходом заметил:

«Этот бардадым [Стасов] очень полезен мне, избавляя меня часто от труда собственной критики. Когда ему что нравится, я уже наверное наперёд знаю, что это мне противно, и наоборот...» [2]

Уже при первой их встрече, на концерте в марте 1867 г., предметом их разногласия стала новая русская музыка. Здесь следует учесть, что произведения новой русской школы, которые на этом концерте исполнялись, не были особенно значительными (среди них были малоизвестное раннее хоровое произведение молодого Мусоргского и увертюра «Король Лир» Балакирева), так что не удивительно, что Тургенева не снёс отрадного впечатления от этого концерта. Вот что он писал Полине Виардо:

«Сегодня вечером я побывал на большом концерте музыки будущего — русской — ибо таковая тоже существует. Но это нечто совсем жалкое, лишённое идей и оригинальности: всего лишь плохая копия того, что делается в Германии. При этом — самоуверенность, усугубляемая всей той необразованностью, которая нас отличает. Всё свалено в одну кучу: Россини, Моцарт и даже Бетховен... Да что и говорить! — Это нечто жалкое» [3]
Фотография Тургенева 1865 г.
Тургенев в 1865 г.

Из воспоминаний Стасова видно, что Тургенев не стеснялся высказать своё мнение о новой русской школе и при нём. Во время антракта на этом концерте писатель так и обрушился на услышанную им там музыку Даргомыжского, Мусоргского и Балакирева:

"И что это за музыка ужасная! Само ничтожество, сама ординарность. Не стоит в Россию ездить для такой «русской школы»! Это вам везде где угодно покажут: в Германии, во Франции, в любом концерте... и никто никакого вниманя не обратит... Но у вас тут сейчас — великое создание, самобытная русская школа! Русская, самобытная!" [4]

Понятно, что Стасов вывел такое заключение из своей первой встречи с Тургеневым:

«Я до того дня, или, точнее, до «Дыма», не знал, до какой степени Тургенев терпеть не может новую русскую музыку и как мало в ней разумеет» [5]

В самом деле, если прочесть письма Тургенева к Стасову, то можно легко прийти к выводу, что тот безоговорочно отвергал стремления «могучей кучки», и за исключением Римского-Корсакова считал композиторов этого кружка за бездарных дилетантов. В письме Стасову из Парижа от 15 / 27 марта 1872 г., например, он заявил:

«Изо всех «молодых» русских музыкантов только у двух есть талант положительный: у Чайковского и у Римского-Корсакова. А остальных всех — не как людей, разумеется, как люди они прелестны — а как художников — в куль да в воду! Египетский король Рампсинит XXIX-й так же забыт теперь, как они будут забыты через 15, 20 лет — это одно меня утешает» [6]

Это предсказание, конечно, оказалось ошибочным и несправедливым, но и то, что Стасов в своих воспоминаниях писал об «отсталости» Тургенева, было не менее несправедливым. Он утверждал, например, что Тургенев «застыл в Бетховене и Шумане и дальше в музыке ничего не признавал», и что великий романист был «врагом всякой новизны» [7]. Если учесть, что Тургенев одним из первых в Европе с восторгом откликнулся на оперу Бизе «Кармен» (1875) [8], нетрудно убедиться в несправедливости стасовских упрёков в отсталости. В связи с этим процитируем ещё один значительный отрывок из мемуаров Стасова о писателе:

«Тургенев очень мало знал и ещё менее понимал русскую [музыкальную] школу, но нелюбовь к ней была у него очень сильна. Он много лет своей жизни провёл в Париже, в кругу г-жи Виардо, артистки, бесспорно очень образованной и высокоталантливой, но давно уже остановившейся на вкусах и понятиях времён своей юности и ничем не приготовленной к уразумению тех стремлений, которые одушевляли новую русскую школу. Тургенев вместе с нею продолжал восхищаться только Моцартом и Глюком, Бетховеном и Шуманом, но дальше уже не шёл и относился с самым враждебным пренебрежением к русской школе, которая не успела ещё получить общеевропейского патента и перевоспитываться в пользу которой ему уже было не в пору» [9]

В этих словах есть доля правды. В последние два десятилетия своей жизни Тургенев бывал в России только урывками (хотя летние месяцы он часто проводил в родном Спасском), и поэтому у него было очень мало случаев познакомиться с новыми произведениями «кучкистов». Тем не менее, в очередные приезды в Петербург в конце 60-х и начале 70-х гг. он несколько раз просил Стасова устроить так, чтобы он мог присутствовать на собрании балакиревского кружка, и чтобы «кучкисты» исполнили для него кое-что из своих последних произведений. Но, по свидетельству Стасова, они долго отказывались удовлетворить просьбу знаменитого писателя, так как не могли простить ему его якобы пренебрежительные слова о Глинке в романе «Дым» (1867).

Весной 1874 г. Тургенев приехал в Петербург, где он, как всегда, намеревался провести несколько недель перед тем как дальше проехать в Спасское. Отправляясь в Россию из Франции, он всё ещё держался своего скептического отношения к «кучке». Тем не менее, в русских газетах, которые он получал в Париже, Тургенев успел читать о недавней премьере оперы Мусоргского «Борис Годунов», состоявшейся 27 января 1874 г. (ст.ст.), и о том, как эта опера имела огромный успех у публики — особенно у молодёжи — в то время как один критик назвал её «какофонией в пяти действиях», а другой — «дисгармонией полной и хаосом». Вообще, большинство рецензентов, похвалив некоторые картины в опере, не преминули упрекать Мусоргского в «безвкусии» и «дилетантской неумелости» [10]. Эти отзывы по-видимому подстрекнули любопытство Тургенева, так как в двух письмах Полине Виардо из Петербурга в середине мае 1874 г. он доложил ей с некоторым сожалением, но и с обычной иронией, что оперный сезон уже кончился:

«В Петербурге «пение умолкло», русская опера закрыта — и я не буду иметь удовольствия слушать эти прелестные какофонии» [11]
«Вечером, после довольно скверного обеда в гостинице, русский театр (единственный, ещё открытый; оперы уже нет — а мне хотелось бы послушать продукцию наших современных гениев)» [12]

Но как раз именно во время этого приезда Тургенева в Петербург Стасову наконец-то удалось уговорить всех «кучкистов» — за исключением Балакирева, который в то время стал вести затворническую жизнь — участвовать в музыкальном вечере в честь писателя. На этом вечере, назначенном в квартире Стасова на 23 мая 1874 г. (ст. ст.), Тургенев должен был получить возможность познакомиться с их новейшими произведениями. Приглашение на этот вечер у Стасова получил и великий пианист Антон Рубинштейн (1829-94), основатель первой в России консерватории (в 1862 г.), который был старым приятелем Полины Виардо. Отношения между Рубинштейном и «Могучей кучкой» были довольно натянутыми вследствие неприязни учеников Балакирева к «немецкой», «профессиональной» системе музыкального обучения, введённого в Россию Рубинштейном. Однако, ради встречи с Тургеневым тот согласился лезть в львиную пасть, сиречь в дом Стасова — самого яростного противника консерваторского «академизма»! Вот как Тургенев в письме к Полине Виардо описал этот специально для него устроенный вечер, который так злополучно оборвался:

Фотография Антона Рубинштейна 1889 г.
А.Г. Рубинштейн в 1889 г.
«Дорогая госпожа Виардо, theuеrste Freundinn, Вы будете очень удивлены, получив это письмо и узнав, что я ещё в П[етер]б[ур]ге, и я тоже удивлён, но на сей раз это произошло против моей воли. Я должен был уехать позавчера, в четверг, в Москву, и уже дал телеграмму брату, чтобы предупредить его, как встретил г-на Стасова, великого критика, пророка, главу и т.д. всей новой музыкальной школы в России; он приглашает меня провести вечер у него — говоря, что у него в этот день соберутся все эти господа и что А. Рубинштейн специально приедет из Петергофа (где он купил дом). Новая школа не признаёт его как композитора, но она «принимает» его в качестве исполнителя. — Я соглашаюсь отложить своё путешествие на день: любопытство распирало меня, да ещё мысль о возможности рассказывать Вам всё это! — В 7 ч. ½ я приезжаю. Вся школа там: г. Кюи, Бородин, Римский-Корсаков с женой, Мусоргский — и Рубинштейн. Рубинштейн, с которым мы сердечно расцеловались, спрашивает о Вас [...] затем он садится за фортепиано — и вохитительно играет, хотя и слишком громко, «Серьёзные вариации» Шумана, одну из последних сонат Бетховена, две пьесы Шопена. — Во время его игры я чувствую, что у меня начинаются спасмы — колики; — но ведь я ничего не ел! — Я проглатываю одну или две мятных пастилки, но напрасно! колики усиливаются, переходят из живота в поясницу и становятся такими жестокими, что я уже не могу ни стоять, ни сидеть, ни лежать — я хочу вернуться домой... Невозможно! Я вынужден согнуться пополам, боли становятся невыносимыми, немыслимыми, холодный пот струится по всему телу, словно приближается смерть! — Нет, это ещё не смерть, и это не холера, как Вы, может быть, подумали, это почечная колика. [...] Я навожу ужас на всех присутствующих музыкантов, бегут за доктором [...] он заставляет меня проглотить обезболивающее, меня обкладывают горячими салфетками [...] проходит два часа — наконец я в состоянии вернуться в гостиницу [...] наконец, к утру, боли утихают [...] Самое очевидное из всего этого — то, что мой отъезд отложен на 3 дня; что в течение этих трёх дней у меня не будет писем от Вас — это очень жестоко, и что я не услышу — собственными ушами — чудес новой русской школы! [...]
    Не знаю, до какой степени талантливы или гениальны, согласно г-ну Стасову, все эти господа — но должен сказать, что они показали себя очень любезными и милыми» [13]

Стасов имел именно эту катастрофическую развязку специально устроенного музыкального вечера в виду, когда в своих воспоминаниях он с горестью заметил:

«нам так и не удалось показать Тургеневу новые русские оперы, симфонии, совершенно оригинальную, во всей музыке, «Детскую» Мусоргского, русскую декламацию. Другого случая со всем этим познакомить Тургенева так больше никогда и не представилось»

— и подытоживая, заключил, что «вражда Тургенева к новому, неведомому ему музыкальному направлению никогда не изменилась» [14].

Однако, как в своей книге о Тургеневе и музыке указал А. Гозенпуд, заключение Стасова о неизменной враждебности великого писателя к музыке «Могучей кучки» совсем неверно. У Тургенева на самом деле представился другой случай ознакомиться с музыкой «новой русской школы», или вернее, с операми Мусоргского. Дело в том, что Стасову по-видимому осталось неизвестным, что накануне злополучно оборвавшегося вечера, о котором шла речь выше, Тургенева пригласил к себе на ужин маститый бас Осип Петров. Другим гостем на этом ужине был Мусоргский, который потом исполнил для Тургенева отрывки из своих двух исторических опер.



Осип Петров

Фотография Осипа Петрова 1870-е гг.
О. А. Петров (1806-78)

Осип Афанасьевич Петров (1807-78), знаменитый бас русской оперы в Петербурге, первый исполнитель партии Сусанина в «Жизни за царя», пользовался всеобщей любовью и почтением «кучкистов» (Мусоргский так и называл его «дедушкой»). После ухода Балакирева из общественной деятельности в начале 70-х гг. собрания кружка часто проводились в хлебосольном доме Петрова и его жены, Анны Петровны-Воробьёвой — первой исполнительницы партии Вани в «Жизни за царя». Этому блестящему актёру-певцу композиторы «кучки» то и дело доверяли исполнение главных басовых ролей в своих операх — и на домашних представлениях, и на сцене. Ему, например, довелось петь партию монаха-бродяги Варлаама в «Борисе Годунове» (исполнение заглавной роли на премьере этой оперы, наверно, не было бы по силам Петрову, тогда уже почти семидесятилетнему старику) и Ивана Грозного в «Псковитянке» (1873) Римского-Корсакова.

С Петровым Тургенева связывали многолетние сердечные отношения, поскольку во время незабвенных гастролей итальянской оперной труппы в Петербурге (1843-44) Полина Виардо не раз выступала вместе с Петровым (не в оперных постановках, а на концертах). За несколько дней до своего знакомства со Стасовым на концерте Бесплатной музыкальной школы в марте 1867 г., Тургенев был на вечере в Петербургской консерватории, на котором исполнялись некоторые из русских романсов мадам Виардо, и в публике он встретился с Петровым, о чём он рассказывал в очередном письме своей подруге:

«Старик Петров, который тоже был на вечере, говорил о Вас со слезами на глазах, уверяя, что не проходит и дня, чтоб он не вспомнил о Вас. Всё это, естественно, доставило мне большое удовольствие — и я говорю Вам об этом, потому что уверен, что это доставит удовольствие и Вам» [15]

В 1875 г., когда отмечалось 50-летие артистической деятельности Петрова, всегда отзывчивый и щедрый Тургенев был среди тех, кто взнесли деньги для того, чтобы поднести подарок певцу. Тургенев тоже встречался с Петровым в Карлсбаде летом 1873 г. и 1874 г., когда они оба посещали тот же самый курорт. Но самая значительная встреча между ними — это та, которая состоялась в Петербурге у самого Петрова 22 мая 1874 г. (ст. ст.), так как Тургенев тут имел величайшее счастье услышать некоторые сцены из двух гениальных опер Мусоргского — «Бориса Годунова» и «Хованщины» — в исполнении не только великого баса, но и самого композитора, весьма одарённого пианиста и обладающего приятным баритоном. Об этой встрече, которая привела к тому, что Тургенев, вопреки мнению Стасова о его неисправимом «эстетическом консерватизме», начал верить в дело, за которое взялся самый оригинальный из композиторов «кучки», рассказывается подробно в разделе о Мусоргском.


Примечания:

  1. Из статьи Стасова «Славянский концерт г. Балакирева». См.: Стасов В. В. Статьи о музыке. М., 1974-80. С. [назад]

  2. Письмо Д. В. Григоровичу от 1 / 13 февраля 1882 г. Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем. Л., 1961-68. Письма. Т. 13/1. С. 194 [назад]

  3. Письмо к Полине Виардо от 5-6 марта 1867 г. (ст. ст.). Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем. Л., 1961-68. Письма. Т. 6. С. 401. Оригинал по-французски: «Ce soir je suis allé à un grand concert de la musique d'avenir russe, car il y en a aussi. Mais c'est absolutement pitoyable, vide d'idées, d'originalité. Ce n'est qu'une mauvaise copie de ce qui se fait en Allemagne. Avec cela une outrecuidance renforcée de tout le manque de civilisation qui nous distingue. Tout le monde est jeté dans le même sac: Rossini, Mozart et jusqu'à Beethoven... Allez donc!... c'est pitoyable!». Там же. С. 172. «Русская музыка будущего» — иронический намёк на прозвище (Zukunftsmusik), данное врагами Вагнера его операм [назад]

  4. См.: Фридлянд В. Г., Петров, С. М. И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. M., 1983. Т. 2. С. 99-100 [назад]

  5. Там же. С. 100 [назад]

  6. Письмо В. В. Стасову от 15 / 27 марта 1872 г. Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Л., 1961-68. Письма. Т. 9. С. 245 [назад]

  7. См.: Фридлянд В. Г., Петров, С. М. И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. M., 1983. Т. 2. С. 99-100 [назад]

  8. См. его письмо к Людвигу Пич от 28 мая / 9 июня 1875 г.: «Des jungen französischen Componisten Bizet Tod ist ein großer Verlust. Wenn man seine «Carmen» irgendwo in Deutschland giebt—versäumen Sie nicht, dahin zu gehen. Es ist das Originellste, was seit Gounod's «Faust» in Frankreich erschienen ist» («Большая утрата — смерть молодого французского композитора Бизе. Если где-нибудь в Германии поставят его «Кармен» — обязательно послушайте. Это самое оригинальное, что появилось во Франции со времени «Фауста» Гуно»). Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Л., 1961-68. Письма. Т. 11. С. 89, 372 [назад]

  9. См.: Фридлянд В. Г., Петров, С. М. И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. M., 1983. Т. 2. С. 105 [назад]

  10. См. заметку Н. Ф. Соловьёва в номере газеты «Биржевые ведомости» от 29 января 1874 г., заметку в «Петербургской газете» от 31 января 1874, и другие рецензии на оперу «Борис Годунов» в: Орлова А. Труды и дни М. П. Мусоргского. Летопись жизни и творчества. М., 1963. С. 336, 343 [назад]

  11. Письмо к Полине Виардо от 7-9 мая 1874 г. (ст. ст.).  Впервые опубликовано в: Granjard, H., Zviguilsky, A. Lettres inédites de Tourguénev à Pauline Viardot et à sa famille. Lausanne, 1972. С. 195. Это письмо было впоследствии включено во второе академическое издание Полного собрания сочинений и писем Тургенева (М., 1978-) и цитируется здесь в русском переводе по этому изданию. См. раздел «Письма». Т. 13. М., 2002. С. 277. Оригинал по-французски: «"Les chants ont cessé" à Pétersbourg, on a fermé l'opéra russe — et je n'aurai pas le plaisir d'entendre ces délicieuses cacophonies». Там же. С. 72 [назад]

  12. Письмо к Полине Виардо от 10-11 мая 1874 г. (ст. ст.).  Впервые опубликовано в: Zviguilsky, A. Ivan Tourguénev. Nouvelle correspondance inédite. Paris, 1971. T. 1. С. 202. Это письмо было впоследствии включено во второе академическое издание Полного собрания сочинений и писем Тургенева (М., 1978-) и цитируется здесь в русском переводе по этому изданию. См. раздел «Письма». Т. 13. М., 2002. С. 279. Оригинал по-французски: «Hier, après assez mauvais dîner à l'hôtel, au théatre russe (le seul encore ouvert; plus d'opéras — j'aurais pourtant voulu entendre les productions de nos génies modernes)». Там же. С. 74 [назад]

  13. Письмо к Полине Виардо от 25 мая 1874 г. (ст. ст.).  Впервые опубликовано в: Zviguilsky, A. Ivan Tourguénev. Nouvelle correspondance inédite. Paris, 1971. T. 1. С. 212-14. Это письмо было впоследствии включено во второе академическое издание Полного собрания сочинений и писем Тургенева (М., 1978-) и цитируется здесь в русском переводе по этому изданию. См. раздел «Письма». Т. 13. М., 2002. С. 288-90. Оригинал по-французски: «Chère Madame Viardot, theuеrste Freundinn, vous serez bien étonnée, en recevant cette lettre, de me savoir encore à P[éters]b[our]g, et moi aussi j'en suis étonné, mais cette fois-ci, c'est contre ma volonté. Je devais partir avant-hier, jeudi, pour Moscou, et j'avais déjà télégraphié à mon frère pour le prévenir, quand je rencontre Mr Stassoff, le grand critique, prophète, chef, etc. de toute la nouvelle école musicale en Russie; il m'invite à passer la soirée chez lui — en me disant que tous ces messieurs se réunissent ce jour même dans sa maison et qu'A. Rubinstein aussi vient exprès de Péterhoff (où il a acheté une maison). — La nouvelle école ne le reconnaît pas pour un compositeur, mais elle «l'admet» comme exécutant. — Je consens à remettre mon voyage d'un jour: la curiosité me piquait, et puis l'idée de pouvoir vous raconter tout cela! J'arrive à 7h ½. Toute l'école y était: Mr. Kuï, Borodine, Rymski-Korsakoff et sa femme, Moussorgski et Rubinstein. Rubinstein, avec lequel nous nous embrassons cordialement, me demande de vos nouvelles [...] et puis se met au piano — et joue admirablement, quoique trop bruyamment les variations sérieuses de Schumann, une des dernières sonates de Beethowen, deux morceaux de Chopin. — Pendant qu'il joue, je sens des spasmes me prendre — des coliques; — pourtant, je n'avais rien mangé! J'avale une ou deux pastilles de menthe mais bast! les coliques augmentent, passent de l'estomac aux reins et deviennent d'une violence telle que je ne puis plus ni rester debout, ni m'asseoir, ni me coucher — je veux retourner à la maison... Impossible! Je suis forcé de me tenir courbé en deux, les douleurs deviennent intolérables, absurdes, une sueur froide ruisselle sur tout mon corps, mais c'est la mort! — Non, ce n'est pas encore la mort, et ce n'est pas le choléra, comme vous le supposez peut-être, c'est une colique néphrétique. [...] Je répands la terreur parmi tous les musiciens présents, on court chercher un médecin [...] il me fait avaler de l'opium, on m'enveloppe de serviettes chaudes [...] deux heures se passent — je suis enfin en état de revenir à l'hôtel [...] vers le matin, les douleurs se calment [...] Le plus clair de tout ceci — c'est que mon voyage est remis de 3 jours; que pendant trois jours je n'aurai pas de vos lettres — ce qui est bien dur, et que je n'aurai pas entendu — de mes propres oreilles — les merveilles de la nouvelle école russe! [...] Je ne sais quel est le degré de talent ou de génie, selon Mr Sassoff — que possèdent tous ces messieurs — mais je dois dire qu'ils se sont montrés tous fort aimables et gentils» [назад]

  14. См.: Фридлянд В. Г., Петров, С. М. И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. M., 1983. Т. 2. С. 106-08 [назад]

  15. Письмо к Полине Виардо от 5-6 марта 1867 г. (ст. ст.). Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Л., 1961-68. Письма. Т. 6. С. 401. Оригинал по-французски: «Le vieux Pétroff, qui se trouvait aussi à cette soirée, m'a parlé de vous avec des larmes dans les yeux, et m'a assuré qu'il ne passait pas de jour sans qu'il ne pensât a vous. Tout cela m'a fait naturellement beaucoup de plaisir, et je vous le dis, parce que je suis sûr que cela vous en fera aussi». Там же. С. 172 [назад]